Таинство любви

ПОЧЕМУ В ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДУШЕ ЕСТЬ ЗЛО?

Мне моя старшая дочь подарила книгу Сельмы Лагерлеф «Девочка из Морбакки».  Я очень люблю эту писательницу. Особенно меня растрогал ее  «Император Португальский». А сейчас в «Записках ребенка» я прочитал настолько замечательное место о присутствии персонифицированного зла в человеческой душе, что решил поделиться этой находкой с вами.
Не хватало партнера для игры в карты, и 12-летнюю Сельму пригласили за стол. Она так увлеклась игрой и так хотела выиграть, что страшно разозлилась, когда это не получилось. Она настолько потеряла самообладание, что бросила карты и стала дерзить и грубить взрослым. Раньше с ней такого никогда не бывало.
» — Маменька, они жульничают! – кричу я, обнимаю ее и разражаюсь рыданиями.
Маменька не говорит ни слова – ни в мою защиту, ни мне в упрек. Лишь крепко берет меня за запястье и выводит из столовой. Ведет через переднюю, вверх по чердачной лестнице и в детскую. Я не перестаю рыдать и выкрикивать:
- Они жульничали, маменька, жульничали!
Но маменька молчит.
В детской она зажигает свечу и начинает разбирать мою постель.
- Раздевайся и ложись! – говорит она.
Однако ж я сперва сажусь на стул, всхлипываю и опять кричу:
- Дядя Вакенфельдт жульничал!
А когда я снова повторяю эти слова, происходит кое-что странное. Мои глаза как бы переворачиваются. Смотрят не наружу, в детскую, как раньше, а внутрь. Смотрят внутрь моего существа.
И видят они большую, пустую, полутемную расселину с мокрыми стенами, по которым каплями стекает вода, и дном, похожим на болото. Сплошная жижа да глина. И эта вот расселина – она внутри меня.
Но пока этак сижу и смотрю туда, я примечаю, как в этом грязном болоте что-то начинает шевелиться. Норовит вылезти на поверхность. Я вижу, как из глубины появляется огромная страшная голова с разинутой пастью и шипами на лбу, дальше виднеется темное чешуйчатое тело с высоким гребнем вдоль спины и короткие неуклюжие передние лапы. Похоже на змия, которого повергает святой Георгий в стокгольмском Соборе, только намного больше и страшнее.
Никогда я не видывала ничего столь кошмарного, как это чудовище, и мне до смерти страшно, что оно обитает во мне самой. Я понимаю, до сих пор оно было заключено в болотной жиже и не могло шевелиться, но теперь, когда я позволила злости одержать верх, — теперь оно дерзнуло вылезти на поверхность.
Я вижу, как оно вылезает. Поднимается все выше, мне все больше видно длинное чешуйчатое тело. Радуется небось, что вырвалось на волю, что уже не сковано трясиной.
Мне надо спешить, чтобы это дикое чудовище не успело высвободить свое длинное тело, ведь иначе я, пожалуй, не сумею загнать его обратно в узилище.
Я спрыгиваю со стула, начинаю раздеваться. Больше ни реву, умолкаю и ужасно боюсь того, что вот только что видела.
Укладываюсь в постель, едва только маменька ее разбирает, а когда она подтыкает одеяло, беру ее руку и целую.
Потом маменька садится на край кровати. Видит, что я уже не злюсь, а быть может, вдобавок знает, что я боюсь себя, ведь маменька все знает.
- Завтра ты попросишь у дядюшки Вакенфельдта прощения, — говорит она.
- Да, — тотчас отвечаю я.
Маменька молчит. Я лежу и думаю об огромном чудище, живущем во мне, и говорю себе, что никогда больше злиться не стану. Пусть оно сидит там, в болотной жиже, до конца моих дней. Никогда больше ему оттуда не вырваться.
Я не знаю, о чем думает маменька. Ей бы надо пожурить меня, но она не журит. Она все знает, стало быть, знает и что этого не требуется.
Немного погодя она спрашивает, не хочу ли я поесть, но я говорю «нет», не могу я есть.
- Тогда прочти молитвы, а я побуду с тобой, пока ты не уснешь, — говорит маменька.»